Восточная Европа – лишний конструкт?

На сегодняшний день понятие «Восточная Европа» – уже совершенно лишний конструкт, не обозначающий фактически ничего, кроме географического положения, не всегда полноправного положения в ЕС и относительного соседства с Россией, пишет Дмитрий Офицеров-Бельский, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН им. Е.М.Примакова. Однако, если мы всё же продолжаем пользоваться этим термином, Восточной Европе необходима смена политической логики, десекьюритизация повестки и постановка новых задач.

Парадокс отношений России со странами Восточной Европы заключается в том, что несмотря на наличие развитых ещё в недавнем прошлом политических, экономических и культурных связей, реальная их ценность невелика и в целом продолжает сокращаться.

В обход региона направляются энергетические потоки, прекращается транспортировка грузов через балтийские порты, закрываются гуманитарные проекты. Более десятилетия назад страны региона поэтапно интегрировались в НАТО и ЕС и потому в собственном видении превратились из лимитрофов в европейский фронтир. В остальном же в осознании своего положения и региональной уникальности мало что изменилось. Однако на сегодняшний день понятие «Восточная Европа» – уже совершенно лишний конструкт, не обозначающий фактически ничего, кроме географического положения, не всегда полноправного положения в ЕС и относительного соседства с Россией. Расстояние от Москвы до Будапешта по прямой составляет 1569 км, а от Будапешта до Парижа 1244 км, даже Лондон ближе чем Москва, ведь до него 1449 км. Инициативы Вышеградской группы, Троеморья и им подобные должны сплотить страны региона, но в целом получается не очень удачно.

В российской информационной повестке бывшие социалистические страны появляются достаточно редко. Исключением является Польша, самая крупная страна из тех, о которых идёт речь, имеющая наиболее глубокие исторические связи с Россией и чаще других напоминающая о себе. К заявлениям польских политиков по не совсем ясной причине внимательно прислушиваются в Москве, а на российских телешоу до недавнего времени польские эксперты были нарасхват, создавая атмосферу непринуждённого балагана, иногда переходящего в потасовку.

В конце прошлого года автор этих строк комментировал многочисленным отечественным СМИ заявление президента Анджея Дуды о том, что Россия не является врагом Польши. Само по себе это неплохо, но явно недостаточно для того ажиотажа, который этими словами был порождён. Даже было странно, с точки зрения дипломатических правил, если бы глава государства заявил о противоположном. Следом мы наблюдали череду взаимных эмоциональных выступлений и реакций, последовавших за выпадом российского президента в адрес посла Польши в нацистской Германии Юзефа Липского. И вот, совсем недавно глава МИД Польши Яцек Чапутович заявил о важности улучшения отношений с Россией, выразив надежду, что странам удастся найти общий язык, а также признал очевидный факт, что Советский Союз сыграл ведущую роль в победе над фашизмом. В Москве сразу же услышали польского министра и стали гадать о прагматизме, взвешенных решениях, нормализации и прочих милых вещах.


Однако речь, произнесённая в Вильнюсе после встречи глав дипломатии стран Бухарестской девятки, в целом была о другом. «Россия остаётся самым важным вызовом и угрозой. Мы должны бороться с угрозой со стороны России, – заявил польский министр. – Она представляет угрозу для соседей, в том числе с точки зрения несоблюдения положений о разоружении». По его словам, в скором времени в НАТО запустит «процесс размышлений о будущем»: «Польша считает, что этот процесс должен подтвердить главную задачу Североатлантического союза, которая заключается в военной угрозе с Востока». Встреча, по словам главы польской дипломатии, была успешной. «Мы позаботились о том, чтобы оценка угроз среди этих стран была аналогичной».

Главы дипломатии стран Бухарестской девятки обсуждали в Вильнюсе в числе прочего и приглашение в Москву на празднование 75-летия Победы. Поскольку президент Дуда приглашён, по всей видимости, не будет, то легко предположить, что в кулуарах речь шла о необходимости проявить солидарность с польским руководителем другим восточноевропейским лидерам.

Упоминание о роли России было вообще достаточно второстепенным пассажем, которому в нашей стране придали избыточное значение. «Мы хотели бы провести общий анализ документов, прийти к общему пониманию исторических фактов и наших взаимоотношений», – утверждает Чапутович. Сказанное вовсе не означает, что в поиске «общего» понимание польская сторона готова к диалогу и не исключает возможность пересмотра своей позиции в тех или иных вопросах.

Между тем, очевидно желание польской стороны навязать такой диалог, иногда при помощи очень резких, сомнительных с точки зрения исторической достоверности заявлений. По мнению польской стороны, в такой дискуссии она должна оказаться победителем. В рамках той дискуссии, темы и правила которой заданы в Варшаве, очень сложно аргументировать решение СССР о заключении пакта Молотова – Риббентропа. Например, тем, что СССР стремился избежать участия в войне, стратегическими мотивами, фактором неизбежного превращения – по образцу Чехословакии, Венгрии или Румынии – остальных стран региона в сателлитов Германии. Советская дипломатия была обязана исходить из перечисленного, однако в столкновении логики и эмоционального «нарратива жертвы» не может быть ни победы, ни консенсуса. Разумеется, существуют и рациональные мотивы у польской стороны, почему она год за годом поднимает одни и те же вопросы, но лежат они вне поля предполагаемой дискуссии. По мнению польских политиков, данный дискурс является объединительным для Польши, Румынии и стран Балтии.

Разумеется, учитывая то, что Восточная Европа представляет собой группу стран с очень разными интересами и подходами, нельзя не отметить то, что с каждой страной отношения складываются индивидуально. В конструктивном и позитивном ключе – с Венгрией (в которой, разумеется, тоже помнят подавление венгерского восстания в XIX веке и события 1956 года), в прагматичном доброжелательном русле со Словакией, неоднозначно, но скорее позитивно в Чехией, в атмосфере искусственного нагнетания напряжённости с Литвой и так далее. Отношения со странами Восточной Европы почти исключительно развиваются по линии экономических контактов и практически лишены политической составляющей диалога. Например, последняя встреча министров иностранных дел Чехии и России состоялась в далёком 2005 году. При этом даже в условиях урезанного сотрудничества, что связано в немалой степени с отсутствием подлинной политической самостоятельности восточноевропейских стран, некоторая позитивная динамика может быть. С 2016 до 2019 года рос взаимный торговый оборот между Россией и всеми странами региона. Лишь в прошлом году в целый ряд стран сократились прямые поставки российских углеводородов, что и привело к ухудшению показателей.

Франция, Германия, Италия и другие ведущие страны ЕС не очень много потеряли от взаимных торговых и финансовых ограничений и продолжают развивать отношения с Россией. Однако для малых стран Европы многие возможности недоступны не по причине невозможности согласия, а по причине отсутствия возможностей для экспорта через третьи страны, отсутствия влияния в международных институтах и прочая.

Политика и экономика взаимодействуют друг с другом своеобразно – политические решения едва ли могут серьёзно и долгосрочно положительно повлиять на экономическое сотрудничество, но они могут легко способствовать его сокращению. Так и произошло в отношениях с Польшей, которая решила после 2022 года полностью отказаться от поставок российского газа. И наоборот – на двустороннем уровне политическими средствами отношения можно улучшить лишь до определённого предела, причём лимит возможностей достаточно невелик, особенно для стран, отношения которых друг с другом связаны многочисленными обязательствами, а необходимость согласований распространяется на большинство вопросов.

В любом случае заявлений явно недостаточно, хотя они могут быть необходимы в будущем для начала диалога. Причём диалога не о прошлом, а о будущем. И не двустороннего, а гораздо более широкого. Восточной Европе, если мы всё же продолжаем пользоваться этим термином, необходима смена политической логики, десекьюритизация повестки и постановка новых задач.


 

Источник ➝

Ценности коронавирусной эпохи. Мир уже никогда не будет прежним?

Каждая эпоха имеет свои ценности, присущие только ей. И если мир «никогда не будет прежним», то его ценности тоже сильно изменятся. Какими они будут? Читайте в аналитической статье Олега Барабанова, программного директора Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Пандемия коронавируса захватывает всё новые города и страны. Всё большее число людей вынуждено переходить на карантин и самоизоляцию. Многие теряют работу и бизнес из-за приостановки экономической активности. Целые отрасли находятся на грани банкротства.

Чувство тревоги и неопределённости в обществе также нарастает.

Естественно, что резкое изменение социальной обстановки по всему миру привело к всплеску экспертного анализа новых проблем и поиску путей их разрешения, если и не прямо сейчас, то хотя бы в среднесрочной перспективе. Это оправданно ещё и потому, что сегодня существует общественный запрос на такую экспертизу. Все другие темы мировой политики и экономики по понятным причинам уходят на второй план.

В результате уже сегодня нет недостатка в различных прогнозах в отношении будущего уклада мира после коронавируса. Все их можно, пожалуй, свести в две больших группы.

Одна точка зрения состоит в том, что после эпидемии всё встанет на свои места. Люди вернутся к радостям жизни, а экономика и социальная ткань взаимосвязей в мире начнут активно восстанавливаться. Скорость восстановления будет зависеть от финансовых ресурсов различных стран и компаний. Здесь наиболее понятным примером (и образцом) может послужить история бурного развития мира после окончания Второй мировой войны. Эту позицию отличает изначальный мировоззренческий оптимизм, а экспертные оценки в этом контексте сконцентрированы на том, как наиболее оптимально и наименее затратно восстановить то, что было. Общим итогом в этой парадигме должно стать возрождение докоронавирусного статус-кво, естественно, с добавлением большего внимания к решению медицинских проблем.

Другая точка зрения разительно отличается от вышеуказанной. Её концентрированное выражение можно представить во фразе: «Мир уже никогда не будет прежним». Логика её приверженцев состоит в том, что масштаб и уровень потрясений как для мировой экономики, так и для (что не менее важно) социальных связей, ментальных установок и ценностей будет так велик и окажет такое сильное воздействие на социальную психологию, что окажется просто невозможным всё вернуть «как было». Те, кто изучали марксизм, могут вспомнить один из законов диалектики о переходе количественных изменений в качественные. Это как раз тот случай, когда закон начинает действовать и доказывает свою правоту. Главным итогом такого подхода является акцент на необратимости и изначальной трансформационности коронавирусных изменений в мире.

Эта точка зрения в значительной мере базируется на теоретических установках концепции глобального общества риска. Ранее на портале Международного дискуссионного клуба «Валдай» мы уже писали о её возросшей популярности в связи с коронавирусом. Вкратце и упрощённо – суть этой концепции в том, что резкое усиление воздействия человека на природу, усложнение технологического развития и интенсивность глобальных социальных связей, взрывное развитие общества потребления вкупе приводят к тому, что в мире значительно повышается уровень риска различных катастроф, эпидемий и так далее. Отчасти это отголоски старого катастрофизма времён доклада Римскому клубу «Пределы роста», но связанные уже не только с нехваткой ресурсов, но если можно так выразиться, с системным дисбалансом на глобальном уровне. В результате риск и чувство предстоящей опасности становятся постоянными спутниками человечества. И по этой логике даже после завершения эпидемии коронавируса на мир обязательно обрушится что-нибудь ещё. Понятно, что катастрофизм и пессимизм такого подхода не слишком привлекателен, но, согласимся, вполне востребован в глобальном общественном мнении. И не только под воздействием текущей тревоги от темпов распространения вируса. Такой подход важен в не меньшей степени и из-за своего трансформационного потенциала, – чтобы перенастройка глобального общества, экономики и политии после коронавируса была бы проведена в оптимальном формате как раз с учётом возможных в будущем новых рисков и вызовов негеополитического характера.

И в этой связи встаёт вопрос не просто о политических и управленческих практиках, но и о новых моральных установках для глобального общества.

Каждая эпоха имеет свои ценности, присущие только ей. И если мир «никогда не будет прежним», то его ценности тоже сильно изменятся.

Понятно, что крайне сложно сейчас давать полноценный прогноз по поводу того, какими станут ценности этого нового мира, но первые намётки можно сделать уже сейчас.

Первая ценность этого нового мира, несомненно, будет связана с глобальной солидарностью. В условиях планетарного общества риска именно она становится ключевым залогом для выживания. В то же время, согласимся, первые месяцы текущей пандемии показывают, наряду с яркими случаями такого рода солидарности, гораздо больше примеров закрытости и обрубания глобальных социальных связей. Рост синофобии в мире на первых этапах эпидемии трансформировался в ощутимые тенденции к ксенофобии по отношению к другим группам риска (к белым туристам в странах развивающегося мира, например). Эта ксенофобия с уровня государств, рас и народов спускается и на более низкие социальные уровни: на уровни отдельных городов, кварталов, вплоть до соседей по дому. Исчезнет ли это чувство ксенофобии после завершения эпидемии, когда всё будет «по-старому» или же останется как долгосрочная ментальная установка по отношению ко всем чужакам, обусловленная пережитыми страхами эпидемии? Если останется, то тогда на пути устойчивого развития мира возникнут серьёзные преграды. Поэтому можно, конечно, высказать предположение, что главной ценностью послекоронавирусного мира станет глобальная солидарность. Но – на фоне противоречащих ей стремлений к закрытости и ксенофобии.

Вторая возможная ценность для нового мира будет связана с дилеммой между свободой и безопасностью. Эпидемия коронавируса очень остро и крайне быстро поставила эту дилемму во главу угла общественного сознания. Стремительно вводимые карантинные меры ограничивают многие права человека. В ряде стран развернулась широкая общественная дискуссия о допустимости и пределах этого. Тезис «эпидемия закончится, а ограничения останутся» становится востребован. Понятно, что он обусловлен не в последнюю очередь внутриполитической борьбой в отдельных странах, но, согласимся, что в условиях общества риска баланс между свободой и безопасностью, скорее всего, будет смещён в пользу последней. Таким образом, несмотря на политическую провокационность подобной установки, ценность осознанного отказа от свободы действительно может остаться в глобальном обществе и после эпидемии. Она, естественно, может и будет сочетаться с ностальгией по утерянной свободе. В предельном случае – в формате антиутопий а-ля фильм «Матрица».

Третья ценность, которая вырастает сейчас из реакции на эпидемию, тоже практически немыслима в условиях существующего глобализма и его моральных установок. Это ценность государственной поддержки и – шире – ценность эффективного государства как такового. Пандемия показала, что частный бизнес в условиях глобальной катастрофы рушится быстрее и раньше государства. Он влечёт за собой безработицу, социальный негатив и так далее. Практически во всех странах ключевым сейчас становится вопрос о масштабных мерах государственной поддержки гражданам и частному бизнесу. В долговременном обществе риска этот запрос на помощь государства будет сохранён. Естественно, здесь есть и опасный соблазн к росту авторитарных тенденций со стороны государства, к распространению нетранспарентных и коррупциогенных практик управления, но тем не менее ценность государства в глобальном обществе риска станет гораздо более высокой, чем сейчас.

Четвёртая ценность будет связана с потреблением и глобальным обществом потребления как статус-кво, точнее – с их переосмыслением. Не хотелось бы обращаться к известному немейнстримному дискурсу об «ужасах» общества потребления (в кавычках или без). Но простая логика позволяет утверждать, что в глобальном обществе риска нет места ценности потребления, нет места потреблению как единственной цели существования – хоть среднего класса, хоть широких народных масс, как угодно. И, соответственно, общество риска исключает общество потребления.

Естественно, этот набросок возможных будущих ценностей не полон и отчасти провокационен. Каждый читатель может продумать иные варианты, которые кажутся ему более важными. В завершение отметим, что, естественно, всем хотелось бы надеяться, что пандемия быстро завершится, и всё вернётся на круги своя. Вышеприведённый оптимистический сценарий восстановления докоронавирусного статус-кво более приятен и желанен в социальной психологии. Но необходимость обеспечить готовность глобальной политии к возможным новым вызовам не позволяет отбрасывать тот пессимистический и трансформационный сценарий с его новыми ценностями (или антиценностями, как угодно).

 

Владислав Онищенко о пандемии COVID-19 и цифровых технологиях

Загружается...

Картина дня

))}
Loading...
наверх