Лидерство по-английски: Джонсон, коронавирус и британские учёные

Говорят, что Борис Джонсон всю свою жизнь готовился стать Уинстоном Черчиллем последних дней. Что ж, его «черчилльский момент» истины наступил менее чем через три месяца после того, как он выиграл своё крупнейшее с 1987 года большинство, что дало ему значительную свободу манёвра. Но это совершенно иной «черчилльский момент». О том, какой «диагноз» могут поставить Джонсону после завершения коронавирусного кризиса, пишет Мэри Дежевски, колумнист газеты The Independent.

Всего четыре недели назад Борис Джонсон был на коне.

Он «сделал Brexit». Великобритания официально покинула Европейский союз 31 января. Впереди почти год переговоров по торговому соглашению, но Борис Джонсон был уверен, что 11 месяцев будет достаточно для заключения удовлетворительной сделки (даже если Брюссель был менее уверен в этом). Имея подавляющее большинство в парламенте, премьер-министр и его новый молодой канцлер казначейства Риши Сунак пообещали расширение бюджета, большую инфраструктурную программу и окончание почти двух десятилетий затягивания поясов. Внешняя и оборонная политика подверглись всесторонней переоценке. Всё было подготовлено для нового старта.

Теперь эта повестка не просто разорвана в клочья – она уже не имеет значения. Великобритания, как и большинство её ближайших европейских соседей – Франция, Германия, Италия и Испания – оказалась в тупике по большинству аспектов нормальной жизни. Парламент собирается принять чрезвычайное законодательство, которое ограничит гражданские свободы больше, чем когда-либо со времён Второй мировой войны, – что принимается почти без возражений со стороны депутатов от оппозиции или населения в целом. Первый бюджет канцлера был отменён через 10 дней мерами, которые эффективно национализировали значительную часть экономики Великобритании (преимущественно свободного рынка). Переговоры с ЕС приостановлены. Оба главных переговорщика – Мишель Барнье от ЕС и Дэвид Фрост от Великобритании – находятся на карантине в связи с предполагаемой инфекцией коронавирусом, болезнью, которая привела к ускоренным и, вероятно, историческим изменениям.

Несмотря на то, что пандемия становится всё более глобальной чрезвычайной ситуацией, Великобритания реагирует на это не всегда адекватно, что может откликнуться последствиями тогда, когда, как все надеются, всё будет кончено.

Первое касается премьер-министра. Говорят, что Борис Джонсон всю свою жизнь готовился стать Уинстоном Черчиллем последних дней. Что ж, его «черчилльский момент» истины наступил менее чем через три месяца после того, как он выиграл своё крупнейшее с 1987 года большинство, что дало ему значительную свободу манёвра. Но это совершенно иной «черчилльский момент», не тот, что ожидался Джонсоном.

Ему пришлось почти мгновенно превратить себя из яркого, свежего и оптимистичного политика в серьёзного лидера серьёзных времён. Он преуспел больше, чем многие предсказывали, но не так, как того требуют его критики. Однако ему ещё предстоит доказать, сможет ли он стать национальным лидером необходимого уровня, а кризис – это ситуация, которая сможет вознести или сломить любого политика. Несмотря на его окончательную победу на выборах и парламентское большинство, уступающее только эпохе Тони Блэра, возникает вопрос о том, как долго Джонсон сможет быть у власти. Во-вторых, Brexit никуда не делся. Во многих отношениях коронавирус появился в самое неподходящее для Великобритании время: после того, как Лондон официально покинул ЕС и многие его организации, но до того, как он установил стабильные торговые отношения с ЕС или с США. Теперь, правда, ЕС взял паузу, чтобы скоординировать свои действия, но это как раз в то время, когда Великобритания могла бы выиграть от переговоров с Брюсселем. И время истекает. Джонсон также является наименее опытным лидером у кормила власти из крупных европейских стран: Ангела Меркель, Эммануэль Макрон, Джузеппе Конте и Педро Санчес из Испании – все занимали свои должности дольше, чем он, – и это заметно. Общение – не совсем то, каким оно могло бы быть.

В-третьих, Джонсон завоевал определённый авторитет в начале кризиса в Великобритании, когда он дал свою первую пресс-конференцию по чрезвычайной ситуации в окружении главного советника по науке и главного санитарного врача. Оба проделали хорошую работу, изложив свою позицию и ответив на вопросы, а Джонсона похвалили за то, что он вывел их на публику. Это помогло повысить общественную репутацию всех «экспертов» в Великобритании, которые были взбешены, когда тогдашний министр юстиции Майкл Гоув заметил незадолго до референдума, что, по его мнению, в стране «слишком много экспертов». Теперь экспертов почитают. (В большинстве других европейских стран они никуда и не уходили.)

Однако данный шаг повлёк за собой другую проблему. Премьер-министр вызвал учёных-экспертов, выслушал их. Но это было незадолго до того, как учёные начали спорить между собой. Первым предметом спора стало решение позволить Великобритании функционировать в основном как обычно, звучали советы оставаться дома только тем, кому за 70, а также уязвимым людям. В то время как Италия, Франция и Испания ввели строгие правила в отношении передвижения людей и приказали закрыть учебные заведения и ряд предприятий, британское правительство решило, что в этом нет необходимости – по крайней мере, пока.

Возник протест со стороны некоторых научных и медицинских учреждений, которые указывали на Италию и возмущались, что Джонсон не принимает ситуацию всерьёз. Первый научный аргумент, по-видимому, заключался в том, что вирусу следует разрешить распространяться среди менее уязвимой части населения для создания уровня общего иммунитета, в то время, как те, которые могут наиболее серьёзно пострадать, должны находиться вне зоны заражения. Однако через несколько дней рекомендации изменились – школы, рестораны, пабы и другие общественные места были закрыты, а правительство пообещало огромные субсидии частному бизнесу. Большинство людей пришли к выводу, что первый план Джонсона был ошибочным, и правительство теперь не видит в нём смысла. Неясно, однако, что же стало главным триггером. 

Вполне возможно, что давление со стороны некоторых учёных (средств массовой информации и широкой общественности) по поводу принятия более строгих мер вслед за Италией и Францией стало слишком сильным, чтобы его игнорировать. Или, возможно, количество случаев заболеваний в Великобритании увеличивалось намного быстрее, чем предполагалось, поэтому более строгие меры потребовались раньше, чем прогнозировалось. В любом случае – создалось впечатление о серьёзном политическом развороте – что не есть хорошо для любого правительства, тем более в период чрезвычайного положения в стране.

Маловероятно, что впоследствии будет проводиться какая-либо объективная оценка этих решений: действительно ли Великобритания была права в своей первоначальной относительно мягкой политике или же подход, который в конечном итоге был одобрен большинством стран континентальной Европы, был правильным с самого начала, а Великобритания отреагировала слишком поздно. Достаточно сказать, что в британском медицинском истеблишменте и средствах массовой информации уже начались дебаты, хотя окончательный «диагноз» не будет поставлен, пока всё не закончится.

Четвёртый фактор имеет исторический оттенок. Борис Джонсон начал, как и другие министры, с упоминания духа патриотизма – легендарного стоицизма и солидарности, которые британцы проявили во время воздушных налётов Германии в начале Второй мировой войны. Это также дало правительству определённую свободу реагирования на чрезвычайную ситуацию – иначе, чем в других европейских странах. Проблема в том, что в этой чрезвычайной ситуации британцы показали себя очень похожими на всех остальных.

Несмотря на заслуженную репутацию в плане национальной устойчивости, как видно из реакции на последовательные террористические атаки, в Великобритании люди так же быстро встревожились, как и везде, возможно, даже больше. Был популярен научный запрос на принятие более строгих мер предосторожности – в итальянском стиле и уровень панических закупок – намного выше, чем на континенте. Якобы послушные британцы также склонны пренебрегать советами, по крайней мере, так же, как итальянцы или французы. Люди выходили в парки в выходные дни, несмотря на инструкции не собираться группами.

Что касается того, как будет выглядеть Великобритания, когда всё будет кончено, пока рано говорить, хотя некоторые моменты уже просматриваются. Будет ли Борис Джонсон реализовать свои «черчилльские» амбиции, станет ли он сильнее или слабее? Будет ли Великобритания «уходить в себя» или смотреть больше наружу? Откажется ли она от экономической модели, которая опиралась на свободный рынок, независимо от того какая партия у власти, в отличие от большинства её европейских коллег? И, наконец, останется ли её система социального обеспечения прежней или, может, станет лучше, чем в странах континентальной Европы, несмотря на то, что она покинула ЕС?

 

Источник ➝

Ценности коронавирусной эпохи. Мир уже никогда не будет прежним?

Каждая эпоха имеет свои ценности, присущие только ей. И если мир «никогда не будет прежним», то его ценности тоже сильно изменятся. Какими они будут? Читайте в аналитической статье Олега Барабанова, программного директора Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Пандемия коронавируса захватывает всё новые города и страны. Всё большее число людей вынуждено переходить на карантин и самоизоляцию. Многие теряют работу и бизнес из-за приостановки экономической активности. Целые отрасли находятся на грани банкротства.

Чувство тревоги и неопределённости в обществе также нарастает.

Естественно, что резкое изменение социальной обстановки по всему миру привело к всплеску экспертного анализа новых проблем и поиску путей их разрешения, если и не прямо сейчас, то хотя бы в среднесрочной перспективе. Это оправданно ещё и потому, что сегодня существует общественный запрос на такую экспертизу. Все другие темы мировой политики и экономики по понятным причинам уходят на второй план.

В результате уже сегодня нет недостатка в различных прогнозах в отношении будущего уклада мира после коронавируса. Все их можно, пожалуй, свести в две больших группы.

Одна точка зрения состоит в том, что после эпидемии всё встанет на свои места. Люди вернутся к радостям жизни, а экономика и социальная ткань взаимосвязей в мире начнут активно восстанавливаться. Скорость восстановления будет зависеть от финансовых ресурсов различных стран и компаний. Здесь наиболее понятным примером (и образцом) может послужить история бурного развития мира после окончания Второй мировой войны. Эту позицию отличает изначальный мировоззренческий оптимизм, а экспертные оценки в этом контексте сконцентрированы на том, как наиболее оптимально и наименее затратно восстановить то, что было. Общим итогом в этой парадигме должно стать возрождение докоронавирусного статус-кво, естественно, с добавлением большего внимания к решению медицинских проблем.

Другая точка зрения разительно отличается от вышеуказанной. Её концентрированное выражение можно представить во фразе: «Мир уже никогда не будет прежним». Логика её приверженцев состоит в том, что масштаб и уровень потрясений как для мировой экономики, так и для (что не менее важно) социальных связей, ментальных установок и ценностей будет так велик и окажет такое сильное воздействие на социальную психологию, что окажется просто невозможным всё вернуть «как было». Те, кто изучали марксизм, могут вспомнить один из законов диалектики о переходе количественных изменений в качественные. Это как раз тот случай, когда закон начинает действовать и доказывает свою правоту. Главным итогом такого подхода является акцент на необратимости и изначальной трансформационности коронавирусных изменений в мире.

Эта точка зрения в значительной мере базируется на теоретических установках концепции глобального общества риска. Ранее на портале Международного дискуссионного клуба «Валдай» мы уже писали о её возросшей популярности в связи с коронавирусом. Вкратце и упрощённо – суть этой концепции в том, что резкое усиление воздействия человека на природу, усложнение технологического развития и интенсивность глобальных социальных связей, взрывное развитие общества потребления вкупе приводят к тому, что в мире значительно повышается уровень риска различных катастроф, эпидемий и так далее. Отчасти это отголоски старого катастрофизма времён доклада Римскому клубу «Пределы роста», но связанные уже не только с нехваткой ресурсов, но если можно так выразиться, с системным дисбалансом на глобальном уровне. В результате риск и чувство предстоящей опасности становятся постоянными спутниками человечества. И по этой логике даже после завершения эпидемии коронавируса на мир обязательно обрушится что-нибудь ещё. Понятно, что катастрофизм и пессимизм такого подхода не слишком привлекателен, но, согласимся, вполне востребован в глобальном общественном мнении. И не только под воздействием текущей тревоги от темпов распространения вируса. Такой подход важен в не меньшей степени и из-за своего трансформационного потенциала, – чтобы перенастройка глобального общества, экономики и политии после коронавируса была бы проведена в оптимальном формате как раз с учётом возможных в будущем новых рисков и вызовов негеополитического характера.

И в этой связи встаёт вопрос не просто о политических и управленческих практиках, но и о новых моральных установках для глобального общества.

Каждая эпоха имеет свои ценности, присущие только ей. И если мир «никогда не будет прежним», то его ценности тоже сильно изменятся.

Понятно, что крайне сложно сейчас давать полноценный прогноз по поводу того, какими станут ценности этого нового мира, но первые намётки можно сделать уже сейчас.

Первая ценность этого нового мира, несомненно, будет связана с глобальной солидарностью. В условиях планетарного общества риска именно она становится ключевым залогом для выживания. В то же время, согласимся, первые месяцы текущей пандемии показывают, наряду с яркими случаями такого рода солидарности, гораздо больше примеров закрытости и обрубания глобальных социальных связей. Рост синофобии в мире на первых этапах эпидемии трансформировался в ощутимые тенденции к ксенофобии по отношению к другим группам риска (к белым туристам в странах развивающегося мира, например). Эта ксенофобия с уровня государств, рас и народов спускается и на более низкие социальные уровни: на уровни отдельных городов, кварталов, вплоть до соседей по дому. Исчезнет ли это чувство ксенофобии после завершения эпидемии, когда всё будет «по-старому» или же останется как долгосрочная ментальная установка по отношению ко всем чужакам, обусловленная пережитыми страхами эпидемии? Если останется, то тогда на пути устойчивого развития мира возникнут серьёзные преграды. Поэтому можно, конечно, высказать предположение, что главной ценностью послекоронавирусного мира станет глобальная солидарность. Но – на фоне противоречащих ей стремлений к закрытости и ксенофобии.

Вторая возможная ценность для нового мира будет связана с дилеммой между свободой и безопасностью. Эпидемия коронавируса очень остро и крайне быстро поставила эту дилемму во главу угла общественного сознания. Стремительно вводимые карантинные меры ограничивают многие права человека. В ряде стран развернулась широкая общественная дискуссия о допустимости и пределах этого. Тезис «эпидемия закончится, а ограничения останутся» становится востребован. Понятно, что он обусловлен не в последнюю очередь внутриполитической борьбой в отдельных странах, но, согласимся, что в условиях общества риска баланс между свободой и безопасностью, скорее всего, будет смещён в пользу последней. Таким образом, несмотря на политическую провокационность подобной установки, ценность осознанного отказа от свободы действительно может остаться в глобальном обществе и после эпидемии. Она, естественно, может и будет сочетаться с ностальгией по утерянной свободе. В предельном случае – в формате антиутопий а-ля фильм «Матрица».

Третья ценность, которая вырастает сейчас из реакции на эпидемию, тоже практически немыслима в условиях существующего глобализма и его моральных установок. Это ценность государственной поддержки и – шире – ценность эффективного государства как такового. Пандемия показала, что частный бизнес в условиях глобальной катастрофы рушится быстрее и раньше государства. Он влечёт за собой безработицу, социальный негатив и так далее. Практически во всех странах ключевым сейчас становится вопрос о масштабных мерах государственной поддержки гражданам и частному бизнесу. В долговременном обществе риска этот запрос на помощь государства будет сохранён. Естественно, здесь есть и опасный соблазн к росту авторитарных тенденций со стороны государства, к распространению нетранспарентных и коррупциогенных практик управления, но тем не менее ценность государства в глобальном обществе риска станет гораздо более высокой, чем сейчас.

Четвёртая ценность будет связана с потреблением и глобальным обществом потребления как статус-кво, точнее – с их переосмыслением. Не хотелось бы обращаться к известному немейнстримному дискурсу об «ужасах» общества потребления (в кавычках или без). Но простая логика позволяет утверждать, что в глобальном обществе риска нет места ценности потребления, нет места потреблению как единственной цели существования – хоть среднего класса, хоть широких народных масс, как угодно. И, соответственно, общество риска исключает общество потребления.

Естественно, этот набросок возможных будущих ценностей не полон и отчасти провокационен. Каждый читатель может продумать иные варианты, которые кажутся ему более важными. В завершение отметим, что, естественно, всем хотелось бы надеяться, что пандемия быстро завершится, и всё вернётся на круги своя. Вышеприведённый оптимистический сценарий восстановления докоронавирусного статус-кво более приятен и желанен в социальной психологии. Но необходимость обеспечить готовность глобальной политии к возможным новым вызовам не позволяет отбрасывать тот пессимистический и трансформационный сценарий с его новыми ценностями (или антиценностями, как угодно).

 

Владислав Онищенко о пандемии COVID-19 и цифровых технологиях

Загружается...

Картина дня

))}
Loading...
наверх