Клуб «Валдай»

84 подписчика

Свежие комментарии

  • Николай Коробков
    Это про какую дистанцию в метро, здесь написано? Куча роликов где уплотнители в вагоны работают.Жить по-японски? ...
  • valerij
    Мы лучше других знаем, чего ожидать от наших "друзей" из Средней Азии и что-то на положительные эмоции это не настраи...Центральная Азия:...
  • valerij
    Эфиопам не выстоять против арабов.Египет и Эфиопия:...

Образы войны в исторической памяти

Образы войны в исторической памяти

8 мая, накануне 75-летия Победы, Валдайский клуб проведёт онлайн-презентацию своего нового доклада «Не забудем, но простим? Образ войны в культуре и исторической памяти». Данная статья программного директора клуба «Валдай» Олега Барабанова, представляет собой тизер к докладу, который совсем скоро будет опубликован на нашем сайте в соответствующем разделе.

Историческая память и её осмысление играют большую роль в формировании гражданской солидарности в обществе, в обеспечении связи поколений, в сопричастности граждан государству. На международном уровне гармонизация и сближение исторических нарративов в разных странах представляется залогом для конструктивного диалога между обществами по современным проблемам и для преодоления существующих негативных стереотипов восприятия других государств и народов. Таким образом, историческая память является ценностью, которая определяет как социальное, так и политическое поведение. 75-летний юбилей Победы в Великой Отечественной войне актуализирует проблему её влияния на современную политику и общественное мнение.

В последние три десятилетия повышенное внимание к переосмыслению и реконструкции исторической памяти в мире было связано не в последнюю очередь с Центральной и Восточной Европой.

Во многих странах региона эти процессы были обусловлены формированием новых независимых государств и распадом социалистической системы. Здесь историческая память стала играть ключевую роль в национальном становлении государств, в политике формирования новых ценностей и установок в общественном мнении. Пожалуй, на этом примере чётко проявляется прямая связь между ценностью исторической памяти и национализмом, понимаемым как в широком общегражданском (позитивном) смысле, так и – в ряде случаев – в узком негативном смысле этого слова, связанном с национальной исключительностью.

Эти процессы привели, помимо прочего, и к конфликтующим национально-историческим нарративам. Часть из них начала оказывать серьёзное воздействие и на текущую политику, на политические стереотипы других государств и народов. Иногда это выливалось и в реальные войны. Практически во всех вооружённых конфликтах в Европе за последние три десятилетия взаимоисключающие исторические нарративы играли далеко не последнюю роль в поляризации общественного мнения и в эскалации конфликта. В преддверии юбилея Победы за прошедшие месяцы мы стали свидетелями резкого обострения войн исторической памяти применительно к событиям и оценке Второй мировой войны. Цепочка этих событий хорошо известна, причины этого понятны, и нет нужды подробно на них останавливаться. Важнее другое. Историческая память является ценностью, а, как мы знаем из конфликтологии, конфликты ценностей гораздо сложнее урегулировать, чем конфликты интересов. При несовпадающих интересах всегда можно, по крайней мере, попытаться найти какой-то компромисс, определить пределы для переговорного пространства и шаг за шагом идти к взаимоприемлемому решению. Ценности же бескомпромиссны, в некотором роде они представляют собой базовые примордиальные установки поведения, и потому сблизить их крайне трудно. Здесь, впрочем, стоит подчеркнуть, что, хотя сама историческая память является ценностью, политика формирования исторической памяти, как мы отмечали выше, является интересом государства. Тем самым конфликт ценностей здесь накладывается на конфликт интересов. С одной стороны, это его усложняет, а с другой – даёт возможности для поиска решения.

Формирование исторической памяти, в том числе и памяти о Второй мировой войне, может осуществляться разными путями. Есть экспертное знание, доступное для достаточно узкого круга специалистов-историков, хорошо знакомых с источниками, владеющих профессиональными методами исторического исследования. На первый взгляд, им как раз легче договориться между собой (доказательством чему служит, например, российско-польская группа историков по сложным вопросам на рубеже 2000–2010-х годов). Однако, согласно принципу «нельзя жить в обществе и быть свободным от общества», не свободен от него и историк. Пожалуй, именно готовность ряда учёных развивать в своих исследованиях политически востребованные для своего общества нарративы сыграла далеко не последнюю роль в эскалации войн исторической памяти.

В широком общественном мнении формирование исторической памяти достигается не через научные монографии и статьи. Здесь ключевую роль играет информационное и культурное пространство. Поэтому трансляция через него исторических знаний (а иногда и исторических мифов) является одним из главных инструментов. Механизмами создания исторической памяти служат выступления политиков, заявления парламентов и политических партий по историческим вопросам, научно-популярные интервью историков, документальные и художественные фильмы, проза, поэзия и многое другое.

Понимание работы подобных механизмов, осмысление распространения в общественном мнении тех или иных исторических оценок и установок получают особое значение при анализе политики исторической памяти. 

Один из важных аспектов такого подхода сфокусирован на анализе образа войны в современном культурном и информационном пространстве. Он связан с различными философскими концепциями войны, а также с более упрощёнными и стереотипными медийными нарративами, раскрывающими образы войны широкому общественному мнению в том или ином формате. Здесь можно сделать акцент на противоположности этих нарративов. Один из них, условно говоря, – героический, когда акцент в представлении войны делается на подвигах и доблести. Он тесно связан с военной этикой, традиционно сконцентрированной на понятиях отваги и чести. В рамках этого нарратива внимание фокусируется на защите жизни, свободы и независимости своей Родины. Другой нарратив – трагический. Здесь в центре оказываются ужасы войны, многочисленные жертвы, разрушения, военные преступления, цинизм приспособленчества к войне, людское горе.

Понятно, что на любой войне есть место и тому, и другому, и оба этих нарратива в целом не противоречат друг другу, а лишь дополняют различные аспекты войны. Вопрос лишь в их соотношении друг с другом, в нахождении необходимого баланса. Нередко этот баланс нарушается, и в последнее время всё чаще доминирует тенденция, направленная на полную дегероизацию войны как в современной культуре (в кинематографе, литературе), так и в общественных дискуссиях о войне. В своём предельном выражении этот нарратив находит воплощение в «военной чернухе», которая доказывает, что война вызывает к жизни лишь самые худшие качества в человеке, а гражданственность здесь подменяется обывательским сарказмом и отстранённостью.

В этом контексте встаёт вопрос о гораздо более широкой теме «постгероического» общества в современном мире как составной части глобального общества потребления. Такое общество не заинтересовано в культе доблести и подвига, и потому им не востребованы фильмы и книги, его отражающие.

Наряду с дегероизацией есть и другой аспект, который можно условно назвать «играизацией» войны. Встроенность восприятия войны в современный мир виртуальных компьютерных программ, а также всё большая распространённость бесконтактных технологий ведения реальных боевых действий (дроны) приводят к тому, что война в общественном мнении становится не подвигом или трагедией, а компьютерной игрушкой. Это вызывает к жизни чрезмерную лёгкость восприятия войны, её несерьёзность. Играизация войны также становится одной из важных черт постгероического общества.

Следующий важный аспект связан с политизацией образа войны как в культурном пространстве, так и в исторической памяти в целом. О пересечении военно-исторических и современных политических нарративов мы уже упоминали. Это действует и на международном уровне. Всё чаще те или иные военные фильмы запрещаются к показу в странах, которые изображены в них негативно – как противник и враг. При этом речь не только о Второй мировой, но и о других конфликтах. На уровне внутригосударственном историческая память также используется в политической и идеологической борьбе. Нередки случаи, когда действия государства по распространению памяти о войне воспринимаются скептически настроенной частью общества лишь как идеологическая кампания, проводимая с политической целью социальной мобилизации масс. Тем самым попытки регероизации памяти о войне встречают пусть некритичные, но всё же значимые преграды со стороны постгероического общества.

В целом нынешняя динамика восприятия исторической памяти о войне находится как бы между двух крайностей. С одной стороны, это предельно трагичная и пессимистическая формула о «банальности зла» по Ханне Арендт. С другой стороны, это то, что социальный психолог Джеймс Хиллман называл «ужасающей любовью к войне». Сторонники двух этих точек зрения предельно поляризованы и почти не слышат друг друга. Всё это делает диалог о путях примирения исторической памяти крайне трудным и неблагодарным делом.

75-летие Победы и окончания войны сейчас находится в фокусе многих экспертных исследований и широко представлено в информационном и культурном пространстве. Важно, чтобы это обращение к исторической памяти не было свёрнуто сразу после празднования юбилея. Для формирования устойчивого общественного мнения нужно, чтобы память о той Великой войне и Победе не превратилась в одномоментную кампанию, а оставалась залогом консолидации наших обществ.

 

Ссылка на первоисточник

Картина дня

наверх